Наследие: от профессионального успеха к самоотдаче
Интервью: Александра Горелая
Большое интервью Сергея Черненко журналу Gatefold о том, что остаётся после профессионального успеха и почему наследие — это переход от успеха к самоотдаче.
Сергей рассказывает, как подарок — дореволюционное издание «Евгения Онегина» — превратился в коллекцию первых изданий и книг с автографами, почему лекция об Иване Морозове заставила его по-другому взглянуть на собственные книги и как на поиск формата «Стратегии наследия» ушло больше трёх лет.
В интервью — о том, чему руководители могут научиться у Толстого и Пушкина, почему современная роскошь — это доступ к подлиннику, зачем старинным книгам искусственный интеллект и чем наследие отличается от наследства.
Наследие — это то, что остается после нас, или то, что мы начинаем создавать уже сегодня? Сергей Черненко, более 20 лет работающий в международном бизнесе, нашел неожиданный способ исследовать этот вопрос — через антикварные книги. Так родился проект «Стратегия наследия», где первые издания русской классики становятся поводом говорить о лидерстве, визионерстве и человеческом следе. О книгах, бизнесе, искусственном интеллекте и поиске собственного наследия — Сергей Черненко рассказал Gatefold.
Вы больше 20 лет работаете в крупном международном бизнесе, причем значительную часть карьеры — на руководящих позициях. Что сегодня для Вас значит профессиональный успех?
В начале карьеры хочется, чтобы тебя заметили. Потом — чтобы доверили больше. Ты растешь, реализуешь большие проекты, развиваешь людей — и кажется, что вот он, профессиональный успех. Но у него очень короткая память. Стоит сменить должность, страну или компанию — и жизнь в компании идет дальше без тебя. Какими бы выдающимися ни были проекты, со временем они превращаются лишь в несколько строк резюме.
Наверное, поэтому многие успешные люди в какой-то момент начинают искать что-то за пределами профессии — то, что способно их пережить. И чаще всего находят это в творчестве, культуре, благотворительности — там, где важен уже не успех, а то, что ты способен отдать другим. У Пастернака есть удивительно точная формула: «Цель творчества — самоотдача, а не шумиха, не успех». Наверное, сегодня мне интересен именно этот переход — от успеха к самоотдаче.
В Вашей жизни одновременно существуют корпоративная карьера, предпринимательство, преподавание, спорт, благотворительность и коллекционирование книг. Как вам удается соединять такие разные сферы?
У меня действительно несколько разных сфер. Бизнес и предпринимательство дают профессиональную реализацию. Спорт и биохакинг — ресурс, который важно сохранить на длинной дистанции. Преподавание и благотворительность — возможность помогать и зажигать сердца людей, что, в свою очередь, сильно мотивирует меня самого.
Для меня это своего рода work-life balance. Когда слишком долго варишься в одной среде, становишься зашоренным, а переключение между разными сферами заставляет мозг работать иначе. Даже триатлон, которым я занимаюсь, построен на постоянной смене дисциплин.
В итоге все эти грани начинают усиливать друг друга. Что-то я беру из бизнеса, что-то из спорта, что-то из преподавания и переношу в другую область. В бизнесе это называется best practice sharing — я просто применяю этот принцип к собственной жизни. Поэтому на самом деле я ничего специально не соединяю. Это просто разные грани меня.
Вы много лет занимаетесь обучением других. Что Вам самому дает роль человека, который делится знаниями?
Преподавание — один из самых беспощадных аудитов собственной компетентности. Пока ты умеешь что-то делать сам, можно долго быть уверенным, что все понимаешь. Но попробуйте объяснить это двадцати людям так, чтобы они действительно поняли и смогли применить. Все пробелы обнаруживаются мгновенно. Пушкин однажды написал брату: «Чтение — вот лучшее учение». Я бы от себя добавил: преподавание — лучший экзамен.
И есть еще одна вещь. Когда видишь, что мысль, которую ты когда-то сформулировал, становится для другого человека решением, новым навыком или даже поворотом в карьере или жизни, возникает редкое ощущение продолжения себя в другом человеке. Наверное, это тоже одна из форм наследия.
В какой момент в Вашей жизни появилась антикварная литература, и почему случайный подарок в итоге превратился в серьезную коллекцию?
Все началось с подарка — дореволюционного иллюстрированного издания «Евгения Онегина», моего любимого произведения. Тогда я впервые почувствовал, что в книге может быть важно не только содержание. Меня поразило, как она сделана, как выглядит, как ощущается в руках. Но еще сильнее — ее история. Эта книга пережила революцию, две мировые войны и в прекрасном состоянии оказалась у меня на столе.
После этого мне стало интересно, как выглядели первые и лучшие антикварные издания других любимых книг. Потом захотелось найти экземпляры, которые держал в руках сам автор, — книги с автографами. Так началось коллекционирование.
Что для Вас сегодня ценнее в старинной книге: текст, история конкретного экземпляра или возможность физически прикоснуться к прошлому?
Конечно, в любой книге главное — текст. Но сегодня его можно за несколько секунд открыть в телефоне. Ценность антикварной книги для меня — в возможности делать открытия.
Например, первое издание «Руслана и Людмилы» 1820 года начинается вовсе не со знакомого нам Лукоморья — эти строки появились только во втором издании. Пушкин продолжал работать над произведением и после публикации, и это нормально! Для меня это хороший урок: даже если что-то уже создано, к нему можно вернуться и сделать лучше. В журнальной публикации «Горя от ума», которая вышла до полного книжного издания, — совсем другой текст. Можно буквально сравнивать, как произведение менялось. А в рукописи «Фаворита» Валентина Пикуля, где почти две тысячи страниц машинописного текста с авторскими пометками, можно увидеть сам процесс рождения романа.
Иногда открытие начинается с деталей. В подарочном издании пушкинских сказок я обратил внимание на имя художника Сергея Малютина. Оказалось, что именно с ним связана первая русская матрешка. И таких историй бесконечно много: каждая новая книга ведет меня к следующему человеку, эпохе или открытию. Все эти книги есть у меня в коллекции.
В какой момент Вы поняли, что коллекция может быть не просто вашим хобби, а способом что-то передавать другим?
Несколько лет назад я был на лекции друзей об Иване Морозове и меня впечатлил масштаб этого человека. Особенно зацепила мысль: он был выдающимся предпринимателем, но сегодня его помнят по коллекции импрессионистов, а не по бизнесу. Если хочешь оставить наследие, надо смотреть не на профессиональную деятельность, а искать ответ в совсем другом мире — мире культуры. После той встречи я стал патроном Пушкинского музея, в том же году провел там день рождения, собирая деньги на благотворительность, и впервые по-другому взглянул на собственную коллекцию книг.
Все эти годы книги вызывали сильную реакцию у моих гостей. Когда люди брали в руки редкое издание любимого произведения, бывало, что они даже плакали. Тогда я понял, что хочу дать коллекции другую, большую жизнь.
А вот реализовать эту мысль оказалось намного сложнее: на поиск формата ушло больше трех лет, а еще почти год — на его создание.
Ваш проект «Стратегия наследия» родился из соединения бизнеса, литературы и опыта в обучении. Почему именно наследие стало центральной темой?
Как говорил Стив Джобс, соединить точки можно только глядя назад. Сейчас кажется, будто я много лет осознанно собирал разные части своей жизни для создания «Стратегии наследия». Конечно, ничего подобного не было. Я всю жизнь работаю в крупном бизнесе, поэтому мне важно практическое применение. В литературе я тоже ищу не только красивые тексты, а идеи, истории и человеческие характеры, которые можно использовать в жизни и работе. Десять лет я занимаюсь преподаванием и постепенно учился создавать образовательные продукты. И, конечно, есть коллекция — книги, которые невозможно просто купить, некоторые появляются на рынке раз в несколько десятилетий.
В какой-то момент все это соединилось. Плюс благотворительность — мне важно, чтобы проект создавал реальную отдачу для других. Так и появился тот самый ikigai, где бизнес, культура, преподавание, коллекционирование и благотворительность пересеклись в одной точке. Наверное, впервые я чувствую, что не только работаю, но и занимаюсь творчеством. Когда я ищу книги, соединяю истории и создаю проект, сам постоянно чему-то учусь и перехожу на новый уровень. И здесь пастернаковская самоотдача перестает быть просто красивой фразой. Мне важно создавать что-то, что будет длиннее одной профессиональной карьеры. А может быть, и жизни.
Что Вы вообще вкладываете в понятие «наследие»? Это то, что человек оставляет после себя, или то, что продолжает влиять на других?
Наследство можно оформить у нотариуса. Наследие — нет.
И для меня это очень важное различие. Можно всю жизнь создавать капитал и передать его детям, но совсем не факт, что через несколько поколений от него что-то останется. Поэтому многие состоятельные люди начинают смотреть шире: строят больницы, создают музеи, занимаются благотворительностью, передают коллекции обществу.
Один из ярких примеров — братья Третьяковы. Они передали свою коллекцию вместе со зданием галереи, и спустя больше ста лет мы по-прежнему говорим о них, и музей носит его имя.
С Иваном Морозовым история сложилась иначе: его выдающаяся коллекция была национализирована после революции и сегодня хранится в разных музеях. Наследие осталось, но музея, который носил бы его имя, нет.
Поэтому для меня наследие начинается тогда, когда ты открываешь доступ к созданному тобой более широкому кругу людей. По этой же логике мне захотелось дать новую жизнь своей коллекции.
Вы говорите с участниками о визионерстве, лидерстве и наследии через русскую классику. Что предприниматели и руководители XXI века могут найти в Пушкине, Толстом или Булгакове?
Я уже много лет практически не читаю бизнес-литературу. Есть несколько знаковых книг, но многое там быстро устаревает.
А классика потому и стала классикой, что прошла проверку временем. Толстой, Достоевский, Чехов умели выразить то, что мы сами чувствуем, но не всегда можем сформулировать: сомнения, амбиции, страхи, противоречия. Практически любую ситуацию, с которой мы сталкиваемся сегодня, кто-то уже прожил до нас. Нам кажется, что наш кризис уникален, но это не так.
Возьмем «Анну Каренину». Перед скачками Вронский понимает, что роман с Анной, который начинался как увлечение, зашел гораздо дальше, чем он предполагал. Из-за него он отказывается от долгожданного назначения, сталкивается с неодобрением матери и общества. В одной ситуации переплетаются любовь, амбиции, карьера, деньги и репутация. Для меня это гениальная иллюстрация того, что жизнь никогда не бывает черно-белой.
А в «Войне и мире» около 560 действующих лиц! Если перевести это на язык бизнеса, у Толстого была карта стейкхолдеров примерно на полтысячи человек. Нужно было понимать характер каждого, его интересы, отношения и конфликты — и связать все в единую систему. После этого я бы еще поспорил, у кого надо учиться people management.
Вот что бизнес может найти в классической литературе: не готовые рецепты, а понимание людей и ситуации, вдохновение и возможность увидеть уже знакомые проблемы под другим углом.
На Ваших встречах гости могут буквально держать в руках первые издания классиков. Меняет ли физический контакт с такими артефактами наше восприятие культуры?
Радикально. Мы привыкли воспринимать культуру через экран, цитату, фотографию или музейную витрину. Но когда перед тобой подлинник, дистанция исчезает: прошлое перестает быть информацией и становится частью твоего опыта.
Именно поэтому мы идем в музей не просто посмотреть на изображение картины — нам важно оказаться перед оригиналом. Он несет совершенно другое ощущение времени и присутствия. На моих встречах эту дистанцию можно сократить до минимума. Книгу можно взять в руки, рассмотреть бумагу, переплет, иллюстрации, следы времени. И тогда ты уже не просто слушаешь рассказ о Пушкине или Лермонтове, а буквально соприкасаешься с их эпохой.
Вы привозите на мероприятия книги стоимостью в миллионы рублей и позволяете гостям прикасаться к ним в белых перчатках. Почему для Вас было принципиально важно дать людям именно такой опыт?
Потому что современная роскошь — это уже не только владение, но и доступ. Мы живем в мире, где практически любую картинку можно увидеть за секунду. Поэтому настоящей редкостью становится возможность оказаться рядом с подлинником, до которого в обычной жизни не дотянуться.
Картины великих художников можно увидеть в музее, а вот поддержать в руках первое издание «Войны и мира» гораздо сложнее. Для этого нужен специальный доступ в библиотеку или приглашение в кабинет частного коллекционера. Поэтому мне и хотелось дать людям такой опыт. Я, например, знаю, что Константин Эрнст собирает русскую литературу. Но, насколько мне известно, лекции со своей коллекцией он пока не проводит. А я провожу.
В проекте Вы соединяете старинные книги с искусственным интеллектом и современными технологиями. Зачем прошлому будущее?
Для меня здесь нет противоречия между старой книгой и искусственным интеллектом. Мне важно, чтобы человек не просто полистал редкое издание или послушал лекцию, а полностью погрузился в историю. Поэтому в некоторых эпизодах я использую видео, созданные нейросетью. В один момент у тебя в руках книга, которой больше двухсот лет, а через минуту на экране оживает сцена из той эпохи. Вместе это работает сильнее, чем каждый элемент по отдельности.
Так устроено и все мероприятие: даже чайный перерыв становится частью истории, появляются подарки, пряники с героями, белые перчатки, исторические локации. Мне важно задействовать не только интеллект, но и зрение, осознание, эмоции. Москва избалована хорошими событиями, и я сам отношусь к этой взыскательной публике. Поэтому к собственному проекту отношусь так же требовательно: если хочешь конкурировать с лучшими впечатлениями, приходится продумывать каждую мелочь.
Как изменилось Ваше собственное понимание наследия после того, как вы начали глубже исследовать эту тему?
Мы сами не можем решить, станет ли то, что делаем, наследием. Это станет понятно нашим детям и внукам. Но мы можем влиять на другое. У Пушкина в «Пророке» есть строка, которая мне очень откликается: «Глаголом жги сердца людей». После моих встреч люди нередко говорят, что им хочется сделать что-то большое, задуматься о собственном следе. Для меня это, пожалуй, самый ценный результат. Когда-то я сам загорелся этой идеей после лекции о Морозове. Возможно, теперь моя задача — передать этот огонь дальше.
Если представить, что через сто лет кто-то будет говорить о Вашем собственном наследии, что бы Вам хотелось, чтобы он увидел в первую очередь?
Я представляю такую картину: спустя сто лет какой-нибудь очень уважаемый человек дает интервью и говорит: «Много лет назад я совершенно случайно попал на встречу Сергея Черненко. Он рассказывал о книгах, культуре, наследии — и меня это так зацепило, что после этого я решил сделать...». А дальше пусть он рассказывает, как стал меценатом, создал фонд, поддержал культуру или сделал что-то действительно большое. Если хотя бы одна такая история когда-нибудь появится, значит, наследие оставлено.





